www.darial-online.ru Милена ТЕДЕЕВА
«РАСТДЗИНАД»: АНТИУТОПИЯ ВЛАДИМИРА ВАНЕЕВА
Фашизм всегда держит за пазухой
тяжелый камень и сегодня снова
размахивает им. До тех пор, пока фашизм и
шовинизм не будут уничтожены, а
корни их не будут выкорчеваны, народы не
смогут жить спокойно.
Владимир Ванеев
Историю подпольной организации «Растдзинад» («Справедливость»),
основанной в 1949 году четырьмя старшеклассниками, будущими
абитуриентами Юго-Осетинского пединститута, и силой внешних
обстоятельств прекратившей свою, как было определено законом,
«реакционную деятельность» в 1951-м, я узнала достаточно давно.
Одним из основателей «Справедливости» был Владимир Ванеев, тогда
учащийся школы, а сегодня известный писатель-драматург, чьей
внучатой племянницей я являюсь. Спустя 61 год после ареста дядя
издал мемуары.
Книга-воспоминание «Белые облака на черном небосклоне» обнажает
жизнь советской югоосетинской политической элиты и народа. Владимир
Дмитриевич Ванеев доносит до современника все волнения, тревоги и
надежды, которыми жили он и его друзья, обвиненные по статье 58 УК
СССР. Герои книги прошли, вернее, были пропущены, через жернова
тоталитарной машины и все же сохранили кажущиеся ныне архаичными и
пустыми понятия: «честь», «совесть», «патриотизм». Удивительно, как
мало они теперь значат, какими незначительными кажутся. Это,
наверное, потому, что у зла изменились средства, в числе которых
сегодня и гласность. Потому и позволено правде в начале XXI века
звучать открыто. Мало кто и обратит-то на нее внимание. Сильные
мира сего уже не заинтересованы в том, чтобы вышеуказанные качества
в каждом отдельно взятом индивидууме были изжиты, задавлены и
задушены. Однако есть и плюс у такого положения вещей. И, вне
всяких сомнений, найдется у этой книги свой читатель, который
благодарно воспримет вырвавшееся из глубины сердца автора ясное и
нелживое слово.
Мемуары Владимира Дмитриевича начинаются с предисловия главного
редактора молодежной газеты «Республика» Андрея Кочиева.
Представитель молодого поколения отдает дань уважения и
преклоняется перед твердой гражданской позицией «легендарной
пятерки», боровшейся за справедливость в ту эпоху, когда одно-
единственное слово или неосторожный жест могли поставить крест не
только на репутации, но и вообще на жизни человека. Нам,
современной молодежи, живущей совершенно в другую эпоху, иногда
кажутся неестественными моральные подвиги советских людей. Сегодня
человек слишком спешит жить, не держится за свои корни, за исконные
ценности. Общество потребителей не особенно жалует
принципиальность, более того – смотрит на нее как на социальный
атавизм. Умирать за идеи – глупость какая! А Ванееву с друзьями так
не казалось. Были ли они продуктами своей среды? Да. Восприняли ли
коммунистические идеалы? Безусловно. Получается, юноши эти были в
полной мере среднестатистическими, идейными гражданами своей
державы. Однако восстали против нее, когда она покусилась на самое
интимное, самое, не побоюсь этого слова, утробное – на родной язык,
который, как пуповина, связывающая младенца с матерью, связывает
человека с родиной. Растдзинадовцы пошли против течения, твердо
веря, что если они – за правду, то не может государство, со всех
трибун, кричащее о своем правдолюбии, не понять и не принять их
позиции. Но они ошиблись, таким образом окончательно разоблачив в
своих же глазах идеалы огромной державы, объявившей себя Богом. А
если Бог лжет, то это уже не Бог… Нужна ли была обществу, в котором
появилась «Справедливость», такая жертва, чтобы увидеть очевидное?
Нет. Но она нужна была этим пятерым ребятам, чтобы оставаться
людьми, которые не предают матерей, родину, ближних. Ну а в глазах
«властителей дум» участники тайной организации предстали
злоумышленниками. Совершили, по слову Оруэлла, «абсолютное
преступление, которое содержало в себе все остальные.
Мыслепреступление – вот как оно называлось».
В первой главе В. Ванеев описывает социальное положение народа
в Южной Осетии, а также ситуацию, сложившуюся вокруг осетинского
языка. Увлеченный литературой будущий студент филологического
факультета, Ванеев не мог не отреагировать на жесткую политику в
отношении родного языка. В 1944 году осетинские школы были закрыты,
а еще раньше – в 1939-м – алфавит заменен грузинским. Еще учась в
средней школе, Владимир понял, что его национальная культура стала
предметом издевательств. Как известно, основоположник литературного
осетинского языка Коста Хетагуров использовал смешанную славянско-
латинскую письменность, которой пользовались в обеих Осетиях, а в
конце 30-х годов XX века по стране прокатилась кампания по
уничтожению национального письма. Арабское и латинское письмо были
запрещены и заменены кириллицей. Странным образом уцелели лишь
грузинский и армянский алфавиты. Впрочем, автор логично объясняет
этот факт – за свои языки похлопотали власть имущие: Сталин – за
грузинский, Микоян – за армянский.
Как пишет автор, у грузинских шовинистов открылись широкие
возможности, и они не преминули ими воспользоваться: осетин и
абхазов немедленно заставили писать по-грузински, не считаясь при
этом с мнениями этих народов. В. Ванеев рассказывает о том, какие
потери несла интеллигенция, о том, как напуганные террором люди не
смели и рта раскрыть в защиту национальных интересов. И все это
дало шовинистам мощное оружие против малых народов. Автор
предваряет справедливое возражение читателя, могущего спросить:
«Разве такое творилось только в Осетии?», и объясняет, что «к
мощной агрессивной системе государства присовокупился и исконно
грузинский шовинизм. Множество порядочных людей, занимавших
ответственные посты в образовательных инстанциях, были арестованы,
малейшее сопротивление объявлялось национализмом и наказывалось в
соответствии с бесчеловечными порядками тех лет».
И в этом адском котле четверо юных ребят, еще не запуганных до
потери совести и чести, соединились в общем стремлении борьбы,
кажущейся абсурдной. Хазби Габуев, Лев Гассиев, Заур Джиоев и
Владимир Ванеев решили противодействовать несправедливости. По
наивности ребята полагали, что моральное беззаконие по отношению к
осетинскому народу – это произвол местных, республиканских и
областных, властей, они еще свято верили в идеалы коммунизма и даже
пытались подкреплять свои действия высказываниями вождя. Во второй
части книги Владимир Дмитриевич повествует о том, как кропотливо он
изучил труд И.В. Сталина «Национальный и колониальный вопрос». В
нем было черным по белому написано о том, что любой малочисленный
народ должен иметь обучение на своем языке. «Я был поражен, прочтя
эти строки, – пишет В.В., – и поверил, что наш «Бог» не знает
истинного положения вещей. Но стоит ему узнать, как он тотчас
начнет метать громы и молнии, и справедливость восторжествует»…
Молодой человек искренне верил, что вожди не лгут, он обращался с
вопросами к старшим товарищам, к литературным деятелям. И «большие
люди» не могли ответить на вопросы Ванеева, но брали на заметку его
«нездоровый интерес» к столь опасным темам.
Наряду с переживаниями о судьбе нации, ребят волновало и
самовыражение, их первые опыты в поэтическом творчестве происходили
тогда же. Они обивали пороги все тех же уважаемых старших
товарищей, входивших в писательский союз области, посещали
литературные вечера («читки»), где члены местного литактива
декламировали свои поэмы-оды политическим деятелям. Ребята мечтали
создать свое объединение, они были еще слишком неопытны, чтобы
понимать, что писать о том, что хочется, и уж тем более писать
правду им никто не даст. На протяжении всей книги, независимо от
того или иного описываемого события, Владимир Дмитриевич
возвращается к вопросу о литературе Осетии, точнее пародии на нее,
к тому, как те, кто призван Высшими силами к служению правде, кому
дана пророческая стезя, лгут. Лгут бессовестно, предлагая взамен
вечных ценностей подмены и соревнуясь друг с другом в желании
вильнуть хвостом перед властителями. «Оставшиеся после 37-го года в
живых писатели прекрасно поняли конъюнктуру: поняли, что надо идти
путем безудержного восхваления, принялись наперебой лгать, и наша
литература стала помпезной, фальшивой, никчемной, не имеющей ничего
общего ни с реальной жизнью, ни с настоящим творчеством. Писатель
должен был бесконечно восхвалять партию и ее руководство, черный
хлеб называть белым, тощий скот – тучным, а снег – сахаром. В книге
коммунист не может умереть: должны умереть другие, а коммуниста
пуля не берет… Коммунистическая фальшь и мракобесие погубили
культуру и литературу как важную ее часть, человеческий образ
жизни…» Далее автор приводит доходящие до смешного примеры разборов
произведений на собраниях Союза писателей, когда даже из-за одного
слова, способного вызвать сомнение в существующем строе, человека
были готовы объявить вне закона. Атмосфера литсообщества настолько
была проникнута подозрительностью, что даже самым «выдающимся»
одосочинителям доставалось, а что говорить о четырех пылких юношах
с душами, еще не загаженными ура-патриотическими лозунгами. Поэтому
ребята стремились обойти системные установки и следовать своим
курсом, за что и пострадали в итоге.
В конце 1949 года, когда культурный геноцид набрал обороты, а
внутренний протест искал себе выхода, образовалось ядро группы –
Хазби Габуев, Заур Джиоев, Лев Гассиев и Владимир Ванеев. Несмотря
на то что друзей и, возможно, единомышленников у ребят могло быть
больше, они не хотели подвергать никого риску и держали в тайне все
свои замыслы и планы. А в них входило, в том числе, производство
рукотворных листовок – прокламаций. Молодые люди хотели привлечь
внимание Центра к творившимся беззакониям, поставив себе целью
борьбу за интересы осетин. Владимир Дмитриевич пишет, как повлияла
на его характер подпольная деятельность – он стал скрытным и
неразговорчивым. Тогда, в декабре 49-го, Сталину должно было
исполниться семьдесят лет. В связи с этим в книге приводится один
эпизод: «В Цхинвале с Театральной площади убрали памятник Ленину и
перенесли его в парк, а на его месте вырыли большой котлован под
будущий монумент Сталину… Однажды, когда закладывался фундамент,
появился какой-то начальник. В одном месте ему не понравилось
качество бетона.
– Это что такое?! – закричал он. – Вы что здесь, дурака
валяете? Этот памятник должен простоять не менее пятисот лет! – и
заставил вынуть обратно несколько кубометров бетона.
Безумный фанатик, он и представить не мог, что памятник этот не
простоит и десяти лет. Его после смерти «вождя всех времен и
народов» разобрали, и даже фундамент разрушили…». Автор показывает,
что судьба тирании всегда сводится к поруганию, хотя, казалось бы,
и невозможно заглянуть в будущее.
Итак, «Растдзинад» родился. Тексты для прокламаций четверо
ребят придумывали сообща, затем садились писать вручную десятки
копий. Возможно, именно «благодаря» этой неосторожности их тайная
деятельность впоследствии и была пресечена, ведь когда появились в
общественных местах первые листки, реакция была мгновенной, во всех
учебных заведениях тут же провели сбор образцов почерков,
замаскировав его под обязательную работу в рамках учебной
программы. Хотя автор книги не уверен в том, что на
«Справедливость» вышли именно так. Скорее всего, заработали
одновременно все средства МГБ: шпионаж, анализ, доносы, провокации
и т.д.
Ноябрьское утро после первого ночного марш-броска по городу,
когда ребята обклеили все центральные улицы, было солнечным.
Владимир и Лева без спешки отправились в центр. В пунктах Х уже
толпился народ: люди пытались пройти сквозь оцепление милиции, но
стражи порядка строго пресекали эти попытки. Они изо всех сил
старались отскоблить бумажки с текстами со столбов и стен, но клей,
который сварили для своей дерзкой выходки растдзинадовцы, держал
листовки намертво. Ребята слышали реплики: «Видите, есть еще люди,
отстаивающие наши права. Значит, нация не погибла!» И даже после
того как все прокламации были, наконец, сорваны, горожане еще долго
помнили о происшествии и осторожно поглядывали на следы от
листовок. Словом, парни были довольны результатом своей акции.
Однако те, кто поддерживал идеологический облик народа, приступили
к активному противодействию. На студенческих комсомольских
собраниях безымянных антисоветских деятелей предавали анафеме.
Анафематствовали их и писатели. Вспоминает автор один случай, когда
сразу после освобождения из заключения в 1954 году он встретил двух
знакомых – литературных деятелей области (намеренно опускаю имена,
дабы читатель сам узнал их из книги). Один из них выразил уважение
и отдал дань мужеству молодых людей, а другой…, нахмурив брови,
изрек: «А что они такого совершили? Абсолютно ничего. Тогда было
такое время, и наш язык был под запретом. А теперь наше положение
изменилось. Что, разве нам вернули школы и алфавит благодаря
им?..». Автор не скрывает своих эмоций, он искренне признается, что
это замечание полоснуло его по сердцу, и рана осталась на всю
жизнь. «Речи дурака можно оставить без внимания, – пишет он. – Но
трудно сохранять спокойствие, слушая глупости человека,
считающегося умным… Пусть мы были глупцами и не сделали ничего
полезного, но ведь мы вернулись со сталинской каторги, неужели мы
не заслужили нескольких слов сочувствия? Не нашлось таких слов у
высокообразованного... Следуя его логике, человек должен молчать,
словно безмолвная скотина, и со всем соглашаться, раз уж «ТАКОЕ
время». Если его будут убивать, он сам должен положить голову на
плаху; если ему прикажут жениться на собственной сестре, он должен
сделать и это, а потом, когда положение изменится, сказать: «Что я
мог поделать, такое было время, зато теперь ты мне снова сестра»…
«Забавный» абсурд. А ведь так было повсеместно, и, может, на
сестрах и не женились, но их убивали, сажали, гноили только за
попытку иметь свое мнение.
Трогает до слез история Кати Джиоевой, студентки 4-го курса,
описанная в третьей главе книги. Это именно тот случай, когда в
угоду системе не только без зазрения совести, но и вопреки зову
крови доносили на ближнего. Говорят, в Осетии нет однофамильцев,
все родственники. Так вот, Катю арестовали по доносу Василия
Джиоева, парторга института. Чем провинилась перед «братом» и
страной Советов девушка? Владимир Дмитриевич пишет: «В институте
было собрание. Студенты-грузины не аплодировали выступавшим
осетинам. Тогда и осетины перестали аплодировать грузинам. В какой-
то момент потребовалось приветствовать кого-то стоя. Катя не
встала. На другой день парторг Джиоев вызвал ее к себе и якобы по-
свойски начал расспрашивать и журить за то, что она не встала вчера
на собрании. Катя поверила ему, поскольку он тоже был Джиоев, и
ответила: «Я не встала, потому что грузины прежде не вставали».
Парторг максимально «приукрасил» слова «сестры» и привел их в
доносе как «образец национализма и антисоветизма». Студентку
немедленно арестовали. Во внутренней тюрьме МГБ Грузии была
устроена очная ставка с В. Джиоевым. Впоследствии Катя рассказывала
мне:
– Надо было слышать, что он говорил, войдя в кабинет
следователя: «Она националистка, антисоветский элемент. Таких надо
убивать, жечь в огне!»...
Кате Джиоевой дали восемь лет по статье 58-10. Освободилась она
уже после смерти Сталина, заболев в лагерях туберкулезом. Девушка
продолжила учебу в институте, но постоянно болела. Учиться ей было
трудно, к тому же Гига Мамиев, преподаватель литературы, буквально
пил из нее кровь, не прощая ей ни одной мелочи. Она часто плакала
из-за этого. Тем временем болезнь делала свое дело. Катя кое-как
окончила вуз, немного поработала в школе и очень скоро умерла»…
Удивительно, что такие люди, как парторг В. Джиоев, напротив, живут
долго. Доносчик и губитель спокойно дожил до старости, получил –
наработал, как говорится – все социальные блага, например,
персональную пенсию… Какой показательный парадокс советского
времени! Погуби человека – и будешь в почете. Очевидцы вспоминают,
что бывший парторг ходил по улицам города с таким видом, будто
Осетия ему много обязана. Мы согласны, Осетия обязана ему много.
Точнее, многим. Например, короткой жизнью и мучительной смертью
юной Кати.
Четвертая глава повествует об арестах членов организации
«Справедливость». Шел август 1951 года, когда Владимир Ванеев
впервые попал в кабинет следователя. Он тогда с удивлением заметил,
что ордер на его арест был подписан еще в мае. «Пасли» заговорщика
три месяца, чтобы раскрыть все связи, охватить «справедливым
возмездием» как можно больше людей. Справедливость для
«Справедливости». Однако ребята остались себе верны. С первой
минуты, когда они решили действовать в интересах своего народа,
непременным условием было держать все в тайне. И поэтому по делу о
«Растдзинаде» осудили лишь пятерых – Владимира, Хазби, Льва, Заура
и Георгия (Георгий Бекоев присоединился к группе после того, как
были расклеены по Цхинвалу первые листовки. Его привел в
организацию Хазби Габуев.). Рассказывая об арестах, автор приводит
несколько возможных версий их причин, предполагая, кто мог выдать
ребят. Сама пятерка вне подозрений – уверен автор книги. Он пишет,
что до смертного часа растдзинадовцы остались кристально чисты друг
перед другом (никого, кроме Владимира Дмитриевича, уже нет в
живых). Ни очные ставки, ни провокации сотрудников госбезопасности
не сломили ни духа, ни воли задержанных, они не сдались, не
обвинили друг друга, с честью, стоившей им здоровья, перенесли
допросы и все остальные «радости» своего положения.
Одна из версий В. Ванеева относительно причин своего ареста
(вначале ребята ничего друг о друге не знали, каждый надеялся, что
товарищи избежали злой участи) довольно интересна. Как рассказывает
Владимир Дмитриевич, в 1951 году он написал несколько маленьких
сатирических зарисовок, вроде анекдотов. В одной из них были
следующие строки: «Кто это сидит в президиуме? – Это надутая
волосатая обезьяна». Эта зарисовка родилась на каком-то собрании,
где присутствовали представители творческой интеллигенции, в том
числе писатели. Восседавший в президиуме председатель был явно с
похмелья, а потому выглядел невероятно глупо. В уши он засунул
вату, очевидно, чтобы громкие звуки аплодисментов не раздражали и
без того воспаленную нервную систему. Все это выглядело комично, и
молодой острослов черкнул пару строк, которые, как и все, чем он
жил, дорого ему потом обошлись. После освобождения В. Ванеев узнал
о том, что клочок бумажки со словесной карикатурой тоже попал в
МГБ, дошла до него и информация о том, кто именно передал этот
вызывающий возмущение «документ» в органы. Член Союза писателей,
этот человек вполне мог, как и многие тогда, служить в двух таких
разных внешне, но по сути одинаковых структурах. Союз писателей
автор книги по праву называет филиалом МГБ.
В оставшихся главах В. Ванеев подробно описывает все нюансы
своего пребывания в тбилисских казематах МГБ во время следственного
периода. Затем судебный процесс. Далее рассказывает о пересыльной
тюрьме, этапе на Север, зоне… Невозможно равнодушно пробегать
глазами по этим, полным кошмарных сцен и вместе с тем наивной
простоты и ясности, строкам. Вместе с автором читатель проходит
через все испытания и мытарства лагерной «романтики» и возвращается
в мир. И когда перелистываешь последнюю страницу и закрываешь
книгу, еще долго видится прямой и честный взгляд главного героя,
открытые лица его друзей, скорбь матери и сестры. Перед глазами –
переписка растдзинадовцев. В сознание проникли драгоценные мысли о
родном языке, литературе и, опять-таки, правде о литературе. Многие
высказывания, емкие, афористически точные, навсегда теперь
впечатаны в сознание и сердце.
Думаю, все талантливо написанные произведения на одну и ту же
тему, пусть и разными авторами, несмотря на отличия, всегда
совершенно точно передают читателю какой-то единый дух. Видимо,
потому что истина одна и пишущие припадают к одному и тому же
источнику... Читая документальное произведение Владимира Ванеева, я
невольно вспомнила антиутопию Джорджа Оруэлла «1984». Что роднит
эти два разных по жанру произведения? Оба они показывают, насколько
крепко тоталитарный режим берет в тиски сознание маленького
человека, как он уродует его, какие раны ему наносит. Что может
сделать с огромной безжалостной машиной этот слабый человеческий
материал? Как победить зло в атмосфере полнейшей и абсолютной
беспросветности? И в романе Оруэлла, и в мемуарах Ванеева человек
бросает вызов системе, потом его выслеживают, инкриминируют ему
измену – «Родине» ли, «Вождю», «Старшему Брату» ли – не имеет
значения, как назвать объект поклонения, ведь все равно это
псевдообъект, лжеобъект. Затем следуют допросы и пытки, и в
результате два выхода – смерть или… смерть. Нравственная. А она
хуже физической. Не могу поставить знак равенства между пытками,
через которые прошел вымышленный герой романа «1984», и реальными
испытаниями героя мемуаров осетинского писателя, но все, что
выдумал английский литератор, а часто и более страшное, происходило
с советским человеком в действительности… Жанровые и сюжетные
различия безусловны, но не столь важны в данном случае. Радующее, в
частности, меня различие этих произведений в том, что исторические
персонажи книги Ванеева – Владимир со товарищи – еще почувствовали
себя свободными и пережили как своих мучителей, так и систему… Хотя
раны, полученные ими на заре юности, ныли всю жизнь.
Когда я работала в газете «Владикавказ», Георгий Бекоев,
ставший после освобождения артистом Юго-Осетинского театра,
приходил в редакцию со статьей о Сталине, лагерях, своем
заключении. При всех моих хлопотах статью так и не опубликовали,
зато регулярно печатали информационные сообщения объединения
«Сталинисты»… Так, спустя более полувека, уже постаревшие борцы за
правду снова получали по старым ранам. Поражает склонность
осетинского общества к саморазрушению! К пестованию и заботе о
символах той власти, которая выкорчевывала интеллигенцию, уродовала
литературу, рубила под корень генофонд. Как будто в крови течет
ненависть к лучшим из нас, талантливейшим, правдивейшим.
Подставить, свалить, закопать… Зато вождям-убийцам не забудем еще
раз поклониться, соорудим себе новый иконостас в ретро-стиле.
В 2010 году я пару месяцев проработала в юго-осетинском
правительстве маленьким клерком. Так вот в наш просторный офис, где
в силу обстоятельств сидели работники сразу трех-четырех отделов,
часто приходил важный старичок, он довольно бесцеремонно требовал
оказать ему помощь в компьютерном наборе своих книг. Однажды
«чернорабочим» была избрана я. Из уважения к сединам «просителя»
согласилась набрать несколько страниц рукописного текста. Когда
начала печатать, во мне поднялась волна негодования от так
называемого стихотворения, где автор рассыпался в льстивых похвалах
покойному Иосифу Сталину. Я, не выдержав, задала вслух вопрос: «А
что хорошего Сталин сделал для Осетии?» Видели бы вы, в какую
ярость пришел почитаемый всеми гражданин! Его мнимая
благообразность слетела с него, как шелуха. Он брызгал слюной,
потрясал клюкой, неистовствовал! Еще месяц, завидев меня издали,
старичок указывал на меня пальцем. Думаю, будь тогда 1937-й или
даже 1957-й, от меня бы, наверное, остались рожки да ножки, а этого
человека поощрили бы каким-нибудь социальным «пирожком».
Подвиг – именно так и не иначе – пятерых молодых цхинвальцев,
осмелившихся, пусть анонимно, но публиковать прокламации протеста в
то время, «такое время», как сказал персонаж из книги, должен
служить нам, сегодняшним молодым, не только примером, но и
предупреждением. Потому что кошмар, который описывает Владимир
Дмитриевич, ужас, показанный в антиутопии Джорджа Оруэлла, всегда
могут вернуться. Очевидно, склонность к уничтожению братьев и
сестер – в крови не только у осетин, грузин, русских. Каин живет в
человеке. Злоба и насилие вписаны в его генетический код. «Помните
о нас!» – призывают испытавшие геноцид и репрессии. И не зря они
нам это кричат. Все может повториться. Даже вне режимов. Даже
тогда, когда встанет самый простой выбор перед нашей совестью –
Авелем, бок о бок со своим братом живущим в каждом из нас.
P.S.
О время, ты своим могучим ходом
Уносишь ныне молодость мою…
Это строчки из стихотворения Хазби Габуева, активиста
организации «Растдзинад». Несмотря на то что все члены группы были
реабилитированы в 1954-м, Хазби, чей срок заключения составлял 10
лет (Владимиру Ванееву дали 25 лет, но отсидел он 3 года, как и Л.
Гассиев, З. Джиоев и Г. Бекоев), отбывал наказание 14 лет!..
Когда Хазби наконец вернулся домой после четырнадцатилетней
каторги, в 1965-м, поэт Георгий Бестауты посвятил ему акростих, в
котором начальные буквы в строчках сверху вниз читались: Хазби
Габуеву. Отрывки из этого стихотворения приводятся в
подстрочном переводе с осетинского:
…Вытерпеть столько безвинно наказанному – кто это смог бы, /
Где найти еще такую стальную душу? / …Я знаю, что ты нес часть и
моего груза… / Поэтому ты вернулся в Осетию, согнувшись, / Ее
верный сын, из далеких краев. / И теперь, как беспощадный
вопросительный знак, / Ты молча стоишь перед нами…
К содержанию || На главную страницу
Вход
FAQ
Поиск
